И, да. Вычитка на нуле. Что написала, то и отправляю.
До персонажей из кирпича недалеко, если я, конечно, возьмусь это продолжить.
Название: «Бернадетт Ленуа»
Пейринг: Анжольрас/Бернадетт/Комбефер; Вальтер/Эпонина; Мариус/Козетта; Грантэр|/Анжольрас
Описание: Миротворного гражданина, Комбефера, и сурового воина, Анжольраса, верных детей непреклонной Франции, настигла неотвратимая для юных сердец драма – роковая мадмуазель, по воле случая вызвавшая чувства сразу в двух пылающих сердцах. Бернадетт была не только ярким воплощением буржуазного высокомерия, ненавидимого студентами; Она также являлась прямым олицетворением гордости и независимости, за которую они боролись. И, невзирая на условности своих отношений, идя рука об руку с ненавистью и любовью, они вместе возлагали надежды на лучшее будущее своей любящей матери – Patria(1).
Предупреждения: читать дальше?1. Большой (!) пробел в знаниях об истории и нравах Франции, потому будем делать вид, что я пишу про Париж в параллельном мире.
2. Возможно ОСС многих персонажей и не самое адекватное ведение повествования.
3. Неполное знание книжного оригинала, основываюсь скорее на фильме и мюзикле.
4. Полная безграмотность, в связи с отсутствием беты.
5. Ничего интересного вы тут явно не найдете)
Часть первая - Бернадетт среди любящего семейства
Читать (?)I – Анри Жером Ленуа
Подходил к концу благоприятный для семьи Ленуа 1830 год. Le Roi-Citoyen(2) , с готовностью обеспечить буржуазию всеми привилегиями, принял корону Франции, чем несказанно обрадовал месье Анри Жером Ленуа.
Этот достопочтенный мужчина, уже достигший преклонных лет, но остававшийся при живом уме, являлся ярчайшим представителем своего социального класса, перетерпевшего немало бед в последние годы. Но прежде чем углубляться в его теперешнее положение, лучше вернуться к естественным истокам каждой личности – детству и юности, где его мир, путем тяжелых решений, потерпел большое изменение. Анри Жером вырос единственным ребенком в семье ярых роялистов и приверженцев абсолютной монархии, соответственно состоящей в высшем обществе, на закате правления Людовика шестнадцатого. Они воспитывали сына в строгости консервативных правил, но, как зачастую бывает во времена всенародной смуты, ребенок, отвергая родительскую догму, принял на веру идейные соображения первого человека, открывшего ему глаза на другие, более свободные взгляды. Этим человеком стал его родной дядя, Гаранс, имеющий весьма своеобразные воззрения на происходящие с Францией перемены и находивший большую радость, в возможности передать их племяннику. Так повзрослевший Анри, даже после прихода к власти, откровенно презираемого им, Наполеона Бонапарта и отказ от всяческих связей с решившей бежать из Франции семьей, решительно присоединился к развитию капитализма. Он ушел от никогда не интересовавшей его политики и войны к жестокой экономике того времени. Спустя несколько лет он своими силами сумел развить промышленность Парижа и нажить целое состояние, в обмен, распрощавшись с ничтожным для него «кружком лицемеров и бонапартистов». Можно сказать, что в отличии от своего дяди, мужчины широких взглядов, Анри Жером унаследовал лишь часть понятий о свободе и правах. Вместе с тем как он уяснил важность сочетания рабского труда и ума, помогающего его обходить, он совсем забыл про уважение этого в других людях. Нанимая рабочих, Жером думал больше об их производстве, чем зарплате; располагая новой фабрикой ему было важнее её благополучие на ближайшие годы, а не чье-то трудоустройство; имея дело с товаром, он пекся лишь о нем. К тому же, возможно, исходя из своего происхождения, Анри предпочитал поддерживать престиж своих предприятий на должном уровне и установил жесткие рамки правил для своих подчиненных. Наказывал за провинность он нещадно, исключений не делал ни для кого, платил, в связи с тяжелым, ввязанным в войны, положением страны, мало. Таким образом, человек, давший тысячам беднякам работу, стал для них злейшим врагом. Анри Жером, будучи обеспеченным, не только средствами, но и умом буржуа, стал для несчастной толпы узурпатором страшнее всякого Бонапарта. Размышлял ли об этом наш Ленуа? Нисколько.
Вскоре, уже добившийся определенного статуса в столице, он всем всё ещё живущим сердцем влюбляется в юную дворянку Анну, уже успевшую овдоветь, но никак не испортиться высшим светом. Анна, кроткая душа, становиться его женой, но при виде страданий истощенного войной и эксплуатацией народа, её доброта превозмогает послушание, и Анна берется за обеспечение работников своего мужа всем необходимым для жизни. И хотя заработную плату ей было никак не изменить, в её силах было, при помощи оставшихся связей, создать и возглавить благотворительный фонд в помощь многодетным матерям, больным труженикам и жертвам войны Наполеона. Анри, считал её идеи невинным увлечением и позволял жене помогать рабочим, хотя сам не стремился менять политику своих предприятий, а она, видя это, справлялась со всем сама. За годы брака, Анна поняла, что, несмотря на чёрствость взглядов её мужа, он всё же хороший человек и очень предан ей, потому предоставляет ей, начиная от вероисповедания и заканчивая досугом, полную свободу выбора. Девушка родила мужу здорового сына (она позволила отцу назвать мальчика Готье, хотя сама предпочитала звать его исключительно Вальтер), и, казалось, их семья обещала остаться благополучной, как Анну сразило болезненное заболевание сердца. Анри, обеспокоенный состоянием жены, нанимал лучших врачей, но ей, продолжающей к тому же заниматься благотворительной деятельностью, становилось всё хуже. Усугубила болезнь и вторая беременность Анны. Не вдаваясь в ужасающие подробности семейной трагедии, когда сын и отец лишились самой нежной души во всей Франции, можно сказать, что мир в свою очередь приобрел двух ангелов-хранителей. Первый - душа умершая, но сохранившая в себе любовь и добро - в образе Анны исполняла свой долг перед семьей. А второй – только родившаяся, невинная душа – являл в себе предназначение государственного значения. Он защищал Париж и, в некотором роде, продолжал деяния первого, стал ангелом-хранителем для всех угнетенных жителей столицы.
Возвращаясь к жизни Анри Жерома, при правлении Луи-Филиппа, нельзя не отметить, что он так и не женился во второй раз, а законы на его предприятиях только ужесточились. Но также нельзя сказать, что сердце его было полностью разбито, а значит безнадежно. Нет. Анри видел свет жизни в детях и не давал ни единого шанса ослабить свою роль в их воспитании.
Первенец, суровый к себе, но добросердечный к остальным, с рождения готовился перенять беспринципное дело отца, отношение к которому сменялась от надлежащего почтения до самого глубокого презрения. Он, будучи ребенком задумчивым и серьезным, в каком-то смысле даже нелюдимым, совсем не подходил на место своего острого мыслью и словом отца. Он мягко относился к «маленьким людям», выражая свое сожаление за судьбу, которую они не в силах изменить, молча выслушивал излияние Анри Жерома про власть людей действенных и ни от кого независящих, и с зарождающимся огнем в груди судил о проблемах и преимуществах политики. Этот юный наследник, надежда своей семьи и отчасти шанс на лучшую жизнь для простых работников, воспринимал мир через внимательный взгляд и непрекращающуюся работу мысли, отвергая спешащий к непримиримому действу мир. Он был послушен и кроток, в то самое время как выражал силу свободомыслия, на пороге важного решения. В нем неведомой силой с каждым годом ещё более выделялось различие с отцом, и Анри, слегка смущенный неведомо откуда появившимися переменами сына, заверил его, что тот волен выбирать свой путь сам, после чего тут же охладел к его судьбе.
-Мальчик мой, не бойся перемен, иначе вовсе потеряешься в своих размышлениях. Пес во мраке куда существенней, чем скулящий щенок – как-то сказал Анри, и сын в тот же день изъявил желание служить в национальной гвардии.
В семье его все звали Вольтер, но немногочисленные друзья в гвардии знали его только как Готье, никогда не изъясняясь насчёт этой путаницы, если видели в, большей мере издевательских, письмах отца другое имя.
Таким образом, единственной отрадой старика стала прекрасная крошка Бернадетт, унаследовавшая от него многие качества, свойственных дельцу и подлецу в одном лице.
II – Образование в жизни Бернадетт, как Двор Чудес в сумасбродном Париже
Есть люди избалованные изобилием возможностей до такой степени, что в итоге становятся в прямом смысле никем в этом требующим крайностей мире. Они могут переходить от одного дела к другому, мелочно не останавливаясь ни на одном, достаточно долго, чтобы уяснить суть. А есть те, кто, лениво созерцая, может, как ему кажется, вникнуть в нутро любого увлечения и, ничуть не смутившись, уверенно заявить о его никчемности. Бернадетт относилась ко второму типу бесстрашных детей Парижа, пока не нашедших призвание, заставляющее непорочное сердце загореться идеей, но уже чувствующие его приближение, потому готовые отвергать все остальные. В ней царило то самое пренебрежение к чужим идеалам, какое всё чаще смело проявляться в юных умах Франции, готовящихся к грядущим переменам. Она решительно увлекалась всем и сразу, ничего в итоге не принимая на веру. Анри Жером, чья душа благоговела к решительной дочери, в шутку, но с некоторой отрадой, называл её «моя рьяная нигилистка(3)», за что Бернадетт каждый раз оскорблялась и без толку объясняла его ошибку. По её заверениям, отрицание всего и вся в ней граничило с зарождением собственных вкусов, но никак не с их ограничением. В отличии от односторонности взглядов отца, ценящего лишь свою сферу деятельности, девушка могла увековечить любое современное занятие, точно так же как и изничтожить, лишь бы этому способствовали удачный примером и внимательный слушатель. Эта мадмуазель обобщала так же смело, как часто бралась за каждый отдельно взятый случай. Потому, даже семья не всегда понимала её истинные воззрения, по обычаю принимая эти разномастные рассуждения за смелый, но глупый лепет ребенка.
Она с одинаковой страстью бралась за рассуждения Гегеля, Фурье, Вольтера, Канта, Шопенгауэра, Руссо и прочих; не менее чем остальными восхищалась картинами Давида, Ватле, Аведа, Дуайена. С одним восторженным, но неизменным выражением лица читала многие выпуски Gazette de France, Journal de I'Empire и Journal des Débates(4). Бернадетт была одинаково хорошо готова к любому разговору, в любом обществе и круге. Ей не составляло труда узнать о всяком интересующем её собеседника предмете чуть больше. Обладая врожденным любопытством и непреодолимым желанием знать всё и вся, её пыл никогда не угасал, а кругозор не сужался. В том, что большинство находит скучным, она может заметить оригинальную прелесть; где другие видят гений, она недовольно отмечает посредственность. Иногда, её колкое мнение может совпасть с окружающей богемой, но лишь по воле случайности – она не может попасть под чужое влияние, как в свое время не попала под влияние брата и отца. В ней, при всей начитанности и остроты ума, рос отнюдь не тонкий искусствовед, подчиняющийся мнению автора, а мастер жестокой сатиры и суровый критик, готовый пустить в ход издевательства слов и беспощадность пера.
III – Отец и дочь
Анри Жером, видящий в дочери огонь, готовый сворачивать горы и свергать королей, не переставал восхищаться: «Ах, чертовка! Вся в отца! Далеко пойдет». Действительно, как говорилось выше, Бернадетт переняла у отца лучшие его качества, но несколько в другом виде. Когда он порицал гения из соображений грубых и неуважительных, она находила изъян в прекрасном, чтобы удостовериться в его несовершенстве. Когда ему, казалось что дело можно решить хитростью, но он так не делал это простое упрямство, ей же претила ложь и подхалимство в связи с воспитанной гордостью и врожденной чистотой души. Там где Жером, не ведая, поступал жестоко, Бернадетт сурово признавала это. Но самое главное, Анри пытался с помощью порицания закрыться от мира, действительность которого ему была неудобна, а его дочь, неосознанно, тянулась к тому, что считала правильным и совершенным, по пути отбрасывая лишнее.
Таким образом, можно прийти к выводу, что отец, в детстве воспринявший лишь часть одной науки и продолжавший ей жить до этого момента, и дочь, самим Богом наделенная неугасаемым пламенем увлечения и интереса к миру, не смотря на внешнее сходство черт их натуры, являлись совершенно разными людьми. Девушка понимала это и со щадящей улыбкой сносила сокрушенные излияния отца, насчёт того, как с ними жестоко пошутила матушка-природа, подарив Бернадетт обличье женщины, не имеющей прав.
«Вот будь ты мужчиной, моя милая нигилистка, то мы без уловок могли бы зваться братьями, и счастью моему не было бы предела. Я бы отдал тебе всё, что имею и без волнения отошел бы в мир иной.» - частенько заявлял он на разный манер, а Бернадетт неохотно подыгрывая ему, отвечала: «Но все же я не мужчина, papa(5). Разве я не могу зваться тебе сестрой, а наш любимый Вольтер братом?». «Братом, которого у меня никогда не было, я представляю себе человека молодого, бесстрашного и полностью разделяющего мои взгляды. Сестра же существо чаше глупое и бесполезное…. Театры, галереи, сады и парки, удел таких мечтателей как Вольтер, или жестоких критиков как ты, для меня они ничего более, чем кривляние, мозня и простуда. Но всё же, будь ты мужчиной, мы наверняка бы побратались…Мозгов то в тебе всяко больше, чем у братца.». Потом он смеялся и, целуя дочь в макушку, говорил что нечего ей слушать бредни старика. Спустя недели этот разговор возобновлялся в другом виде, где Анри частенько мог изъявить свое недовольство отсутствием прав у женщин. «Ведь они не могут ни наследовать, ни управлять, ни работать-то толком! Что за жизнь! А ведь я знавал женщин, куда храбрее и мудрее всякого мужчины, но в итоге ничего не получивших. Они должны были возглавлять свое собственное наследие, а в итоге остались с детьми и хозяйством у разбитого корыта». В нем говорила отнюдь не жажда справедливости по отношению к женщинам, а сочувствие умной, но лишенной перспективы, дочери. Ведь, будь его воля, он отдал бы ей всю власть над промышленностью Парижа. Но как закон, так и нестабильность дочери, были не на его стороне.
Оставаясь один, он, всем сердцем любящий своих детей и чувствующий как с каждым годом они ускользают из под его опеки, становясь нелюдимыми, говорит в темноту: «Аннушка, ты бы знала что делать… Теперь же это мой удел, но я словно ребенок, потерявшийся в лесу. Должен ли я отпустить Бернадетт, так же как Вольтера?... Гори в преисподней мои труды, лишь бы они были счастливы в своих начинаниях, а смог бы вновь соединится с тобой». После чего этот несчастный засыпал и на следующее утро даже не помнил свой ночной лепет.
Справка:
1. Родина, отечество
2. «Король-гражданин». Так называли Луи-Филиппа I в первые годы его правления
3. Отрицание общепринятых нравственных и культурных ценностей
4. Газета Франции, Журнал Империи, Журнал Дебатов
5. Отец