23.05.2013 в 19:54
1300 слов, в том числе и всяких нехорошихКурфейрак его хороший знакомый. Есть для этого мерзкое слово «собутыльник», которое недвусмысленно намекает на алкоголизм, но Грантеру хочется верить, что он ещё не алкоголик. Курфейрак замечательный парень, не такой раздолбай, как сам Грантер, но и не зануда. У него один недостаток — политическая активность. Которой он тычет в лицо Грантеру, как эксгибиционист членом.
— Нет, никаких политических кружков. Даже кружок кройки и шитья веселей, — решительно говорит Грантер, отставляя в сторону пустую бутылку пива.
Курфейрак, конечно, не отступает.
— Мы классные! У нас есть...
— Печеньки?
— Клёвый лидер. Интеллектуальное общество. И печеньки.
Грантер вздыхает. После трёх бутылок пива из Курфейрака выходит поганый агитатор. Все остальные уже сказали, что именно в этот вечер они совсем-совсем не могут, важные дела, кошечке пора к ветеринару, а ещё тут же похороны дедушки, и больной бабушке — которая, видимо, впала в депрессию после смерти дедушки — надо отнести пирожки. Ужасно смешно наблюдать, как ненавистники «кровавого режима» сливаются, если им предложить не только лайкать фотки с митинга на фейсбуке, но и сделать что-нибудь полезное.
— И что мне за это будет? — спрашивает Грантер после нескольких минут раздумья. На одной чаше весов безделье, на другой — очень смешные идеалисты.
— Ничего, — честно отвечает Курфейрак.
— Ещё раз, друг мой. Мне надо оторвать жопу от дивана, дойти до кафе «Мюзен» и весь вечер слушать, как группка богатых бездельников собирается строить дивный новый мир? Да это же предложение, от которого невозможно отказаться! Я обязательно приду.
Белые гетеросексуальные мальчики из богатых семей рассуждают о проблемах геев, женщин, негров и бедняков. Осталось только запастись попкорном. В пять часов следующего вечера Грантер, непривычно трезвый в это время суток, натягивает футболку с нецезурной надписью, собирает сумку и идёт навстречу развлечениям.
Политический кружок, эти наивные котяточки, в компанию которых непонятным образом затесался Курфейрак, заседает в вегетарианском кафе. Самое подходящее место для собраний: всюду цветочки, на подоконниках — живые, — на занавесках, на обивке стульев, на плитке в уборной. Грантеру кажется, что его сейчас стошнит от этого мещанского великолепия.
— Курфейрак, я тебя ненавижу, — цедит он сквозь зубы.
Естественно, в меню никакого алкоголя. Грантер заказывает себе чашку кофе, достаёт скетчбук. В таком месте лучше выглядеть хипстером, который пришёл посидеть в интернете со своего айпада и записать пару глубокомысленных фраз в молескин. Правда, ни айпада, ни молескина у Грантера нет, только потрёпанный скетчбук и огрызки карандашей разной твёрдости. Он устраивается поудобнее, чтобы послушать и зарисовать. Возможно, он расплатится за этот ад очень злым постом в жж. Расплатился бы не менее злой статейкой в какую-нибудь правую газету, если бы не брезговал правыми. Ну нахер, лучше быть идеалистом, чем узколобым мудаком.
За столиками в углу постепенно начинает собираться компания. Грантер был уверен, что они инфантильные школьники или студенты первого курса, но как минимум одному из них, крепкому рыжеволосому парню, хорошо за двадцать. Да и остальным... Грантер скользит взглядом по людям, слишком разным для того, чтобы принадлежать к одной тусовке. Они выглядят совершенно нормальными, следы интеллектуального разложения только на одном лице: этот Ленский строчит кому-то сообщение — своей Ольге? — и томно вздыхает. Наверное, дело тут всё-таки в любви, а не в политике.
К Грантеру за столик подсаживается Курфейрак, отвратительно бодрый и жизнерадостный.
— Где мои печеньки? — спрашивает его Грантер. Курфейраку приходится идти к стойке. Через пару минут он приносит блюдце, на котором аккуратной стопкой лежит печенье.
— Ну хоть здесь не соврал, — и да, оно вкусное. — А где клёвый лидер и интеллектуальное общество?
В этот момент дверь распахивается, и...
В кино в таких местах начинается замедленная съёмка. Грантер забывает, как дышать.
В кафе входит самый красивый человек из тех, кого Грантер видел, и его появление, кажется, сопровождают льющийся с неба свет и пение ангелов.
Прекрасное золотоволосое создание подходит к их столику.
— Привет, — говорит оно. Грантер разве что слюни не пускает.
— Привет, Анжо — радостно здоровается Курф, хлопая его по плечу — акт святотатства.
— Познакомишь меня со своим другом?
— А, точно, — Курфейрак запускает руку в волосы. — Ладно, знакомьтесь, Луи Анжольрас, Жорж Грантер он... — Курфейрак заглядывает Грантеру в лицо, которое, видимо, сохраняет всё то же идиотское выражение, — немного дурачок.
Только это заставляет Грантера взять себя в руки, он пихает Курфейрака локтем в бок и протягивает ладонь для рукопожатия.
Анжольрас говорит, что лучше его называть по фамилии. В голове Грантера уже немного прояснилось.
— Приятно познакомиться, — вежливо произносит Анжольрас.
— Взаимно, — отвечает Грантер ему в тон, хотя чувствует себя так, будто вокруг него прыгают радужные пони.
Анжольрас отходит от их стола, чтобы поздороваться с остальными, Грантер провожает его взглядом, всё ещё надеясь, что это галлюцинации. Потому что в природе не может существовать настолько совершенных людей. Он с изумлением наблюдает, как остальные говорят спокойно «привет», будто перед ними простой смертный, а не ожившее божество.
— Что это за выражение лица? — фыркает Курфейрак.
— Охуеть, — Курфейрак вопросительно выгибает бровь, и Грантеру приходится пояснить: — Самое сильное эстетическое переживание в моей жизни. Он вообще живой?
— Ну вроде да, — он наклоняется, с заговорщическим видом шепчет на ухо: — Хотя я иногда тоже сомневаюсь. Возможно, его к нам прислали инопланетяне.
— Он мне даст? — переходит Грантер к самому главному.
Курферак смотрит сочувственно, и выражение его лица говорит, что Грантеру ничего не светит.
— Он даст только Франции.
— Тому небритому алкоголику из манги? — уточняет Грантер. Приходится объяснить Курфейраку, что такое «Хеталия», и тот ржёт, как больной.
— Я предложу, — обещает он.
— Я тоже небритый алкоголик. И француз как минимум в седьмом колене, — с гордостью говорит Грантер. — Думаешь, он не оценит?
— Не оценит. Дрочи молча.
Но вечер всё равно резко перестаёт быть томным.
Анжольрас, этот красивый мальчик с античным профилем, меньше всего похож на политика, скорее уж на школьника, сбежавшего с занятий. Золотые кудри, небрежно забранные в пучок, футболка с надписью «да здравствует Франция!» и стоптанные конверсы. Но когда он начинает говорить, Грантер понимает, что пропал. Любому другому он бы засмеялся в лицо, потому что нельзя так верить в людей, нельзя видеть в них только хорошее, но Анжольраса он слушает, открыв рот.
Ему срочно нужно залить воском уши, это лучшее оружие против сирен.
Кажется, уже поздно.
Когда Анжольрас замолкает, Грантеру наконец удаётся отвлечься. Он допивает остывший кофе, заказывает себе ещё чашку. За столом пока обсуждают какую-то выставку фотографий. Естественно, социальных, все эти голодающие африканские дети, побитые проститутки и прочее собачье дерьмо. Надо найти какую-нибудь галерею для выставки, чтобы всё было культурно, и это почему-то поручают Жеану Пруверу — тут Грантер, до того лениво разглядывавший русую косу и нежный абрис щеки, наконец понимает, что это парень.
Прувер обещает договориться.
— С твоим лицом отлично собирать деньги на больных щенят, но на кураторов галерей это не подействует, — не выдерживает Грантер. — И я готов поспорить, что ты ни с кем из них не знаком.
Не то чтобы Грантер художник, галерист или художественный критик, он просто часто пьёт с богемой и всех знает в лицо — а Жеана Прувера видит в первый раз. К тому же эта селяночка с косой до пояса — и парижская богема? Не смешите.
Жеан краснеет пятнами и уже готов закричать на Грантера, но Анжольрас кладёт руку ему на плечо.
— А ты можешь найти нам галерею?
— Могу. Только готов поспорить, что вся ваша социальная фотография выльется в сиськи и пёзды во весь кадр под красивыми лозунгами. В конце концов кого волнуют голодающие детишки из Сомали, если можно в ближайшей общаге нафотографировать кучу голых баб под соусом феминизма.
Анжольрас поджимает губы.
— Ты над нами издеваешься, — холодно говорит он.
— Я предупреждаю.
Но Анжольрасу, естественно, невозможно отказать, и Грантер обещает, что будет ходить с Прувером по галереям, договариваясь о выставке. Да-да, они найдут помещение. Весь ужас ситуации доходит до него только на выходе из кафе.
«Твой чёртов Анжольрас — гипнотизёр, — пишет он Курфейраку. — Зачем я это ввязался?»
А самое смешное, что он уже прикидывает, какая именно галерея им больше подойдёт.
URL комментария— Нет, никаких политических кружков. Даже кружок кройки и шитья веселей, — решительно говорит Грантер, отставляя в сторону пустую бутылку пива.
Курфейрак, конечно, не отступает.
— Мы классные! У нас есть...
— Печеньки?
— Клёвый лидер. Интеллектуальное общество. И печеньки.
Грантер вздыхает. После трёх бутылок пива из Курфейрака выходит поганый агитатор. Все остальные уже сказали, что именно в этот вечер они совсем-совсем не могут, важные дела, кошечке пора к ветеринару, а ещё тут же похороны дедушки, и больной бабушке — которая, видимо, впала в депрессию после смерти дедушки — надо отнести пирожки. Ужасно смешно наблюдать, как ненавистники «кровавого режима» сливаются, если им предложить не только лайкать фотки с митинга на фейсбуке, но и сделать что-нибудь полезное.
— И что мне за это будет? — спрашивает Грантер после нескольких минут раздумья. На одной чаше весов безделье, на другой — очень смешные идеалисты.
— Ничего, — честно отвечает Курфейрак.
— Ещё раз, друг мой. Мне надо оторвать жопу от дивана, дойти до кафе «Мюзен» и весь вечер слушать, как группка богатых бездельников собирается строить дивный новый мир? Да это же предложение, от которого невозможно отказаться! Я обязательно приду.
Белые гетеросексуальные мальчики из богатых семей рассуждают о проблемах геев, женщин, негров и бедняков. Осталось только запастись попкорном. В пять часов следующего вечера Грантер, непривычно трезвый в это время суток, натягивает футболку с нецезурной надписью, собирает сумку и идёт навстречу развлечениям.
Политический кружок, эти наивные котяточки, в компанию которых непонятным образом затесался Курфейрак, заседает в вегетарианском кафе. Самое подходящее место для собраний: всюду цветочки, на подоконниках — живые, — на занавесках, на обивке стульев, на плитке в уборной. Грантеру кажется, что его сейчас стошнит от этого мещанского великолепия.
— Курфейрак, я тебя ненавижу, — цедит он сквозь зубы.
Естественно, в меню никакого алкоголя. Грантер заказывает себе чашку кофе, достаёт скетчбук. В таком месте лучше выглядеть хипстером, который пришёл посидеть в интернете со своего айпада и записать пару глубокомысленных фраз в молескин. Правда, ни айпада, ни молескина у Грантера нет, только потрёпанный скетчбук и огрызки карандашей разной твёрдости. Он устраивается поудобнее, чтобы послушать и зарисовать. Возможно, он расплатится за этот ад очень злым постом в жж. Расплатился бы не менее злой статейкой в какую-нибудь правую газету, если бы не брезговал правыми. Ну нахер, лучше быть идеалистом, чем узколобым мудаком.
За столиками в углу постепенно начинает собираться компания. Грантер был уверен, что они инфантильные школьники или студенты первого курса, но как минимум одному из них, крепкому рыжеволосому парню, хорошо за двадцать. Да и остальным... Грантер скользит взглядом по людям, слишком разным для того, чтобы принадлежать к одной тусовке. Они выглядят совершенно нормальными, следы интеллектуального разложения только на одном лице: этот Ленский строчит кому-то сообщение — своей Ольге? — и томно вздыхает. Наверное, дело тут всё-таки в любви, а не в политике.
К Грантеру за столик подсаживается Курфейрак, отвратительно бодрый и жизнерадостный.
— Где мои печеньки? — спрашивает его Грантер. Курфейраку приходится идти к стойке. Через пару минут он приносит блюдце, на котором аккуратной стопкой лежит печенье.
— Ну хоть здесь не соврал, — и да, оно вкусное. — А где клёвый лидер и интеллектуальное общество?
В этот момент дверь распахивается, и...
В кино в таких местах начинается замедленная съёмка. Грантер забывает, как дышать.
В кафе входит самый красивый человек из тех, кого Грантер видел, и его появление, кажется, сопровождают льющийся с неба свет и пение ангелов.
Прекрасное золотоволосое создание подходит к их столику.
— Привет, — говорит оно. Грантер разве что слюни не пускает.
— Привет, Анжо — радостно здоровается Курф, хлопая его по плечу — акт святотатства.
— Познакомишь меня со своим другом?
— А, точно, — Курфейрак запускает руку в волосы. — Ладно, знакомьтесь, Луи Анжольрас, Жорж Грантер он... — Курфейрак заглядывает Грантеру в лицо, которое, видимо, сохраняет всё то же идиотское выражение, — немного дурачок.
Только это заставляет Грантера взять себя в руки, он пихает Курфейрака локтем в бок и протягивает ладонь для рукопожатия.
Анжольрас говорит, что лучше его называть по фамилии. В голове Грантера уже немного прояснилось.
— Приятно познакомиться, — вежливо произносит Анжольрас.
— Взаимно, — отвечает Грантер ему в тон, хотя чувствует себя так, будто вокруг него прыгают радужные пони.
Анжольрас отходит от их стола, чтобы поздороваться с остальными, Грантер провожает его взглядом, всё ещё надеясь, что это галлюцинации. Потому что в природе не может существовать настолько совершенных людей. Он с изумлением наблюдает, как остальные говорят спокойно «привет», будто перед ними простой смертный, а не ожившее божество.
— Что это за выражение лица? — фыркает Курфейрак.
— Охуеть, — Курфейрак вопросительно выгибает бровь, и Грантеру приходится пояснить: — Самое сильное эстетическое переживание в моей жизни. Он вообще живой?
— Ну вроде да, — он наклоняется, с заговорщическим видом шепчет на ухо: — Хотя я иногда тоже сомневаюсь. Возможно, его к нам прислали инопланетяне.
— Он мне даст? — переходит Грантер к самому главному.
Курферак смотрит сочувственно, и выражение его лица говорит, что Грантеру ничего не светит.
— Он даст только Франции.
— Тому небритому алкоголику из манги? — уточняет Грантер. Приходится объяснить Курфейраку, что такое «Хеталия», и тот ржёт, как больной.
— Я предложу, — обещает он.
— Я тоже небритый алкоголик. И француз как минимум в седьмом колене, — с гордостью говорит Грантер. — Думаешь, он не оценит?
— Не оценит. Дрочи молча.
Но вечер всё равно резко перестаёт быть томным.
Анжольрас, этот красивый мальчик с античным профилем, меньше всего похож на политика, скорее уж на школьника, сбежавшего с занятий. Золотые кудри, небрежно забранные в пучок, футболка с надписью «да здравствует Франция!» и стоптанные конверсы. Но когда он начинает говорить, Грантер понимает, что пропал. Любому другому он бы засмеялся в лицо, потому что нельзя так верить в людей, нельзя видеть в них только хорошее, но Анжольраса он слушает, открыв рот.
Ему срочно нужно залить воском уши, это лучшее оружие против сирен.
Кажется, уже поздно.
Когда Анжольрас замолкает, Грантеру наконец удаётся отвлечься. Он допивает остывший кофе, заказывает себе ещё чашку. За столом пока обсуждают какую-то выставку фотографий. Естественно, социальных, все эти голодающие африканские дети, побитые проститутки и прочее собачье дерьмо. Надо найти какую-нибудь галерею для выставки, чтобы всё было культурно, и это почему-то поручают Жеану Пруверу — тут Грантер, до того лениво разглядывавший русую косу и нежный абрис щеки, наконец понимает, что это парень.
Прувер обещает договориться.
— С твоим лицом отлично собирать деньги на больных щенят, но на кураторов галерей это не подействует, — не выдерживает Грантер. — И я готов поспорить, что ты ни с кем из них не знаком.
Не то чтобы Грантер художник, галерист или художественный критик, он просто часто пьёт с богемой и всех знает в лицо — а Жеана Прувера видит в первый раз. К тому же эта селяночка с косой до пояса — и парижская богема? Не смешите.
Жеан краснеет пятнами и уже готов закричать на Грантера, но Анжольрас кладёт руку ему на плечо.
— А ты можешь найти нам галерею?
— Могу. Только готов поспорить, что вся ваша социальная фотография выльется в сиськи и пёзды во весь кадр под красивыми лозунгами. В конце концов кого волнуют голодающие детишки из Сомали, если можно в ближайшей общаге нафотографировать кучу голых баб под соусом феминизма.
Анжольрас поджимает губы.
— Ты над нами издеваешься, — холодно говорит он.
— Я предупреждаю.
Но Анжольрасу, естественно, невозможно отказать, и Грантер обещает, что будет ходить с Прувером по галереям, договариваясь о выставке. Да-да, они найдут помещение. Весь ужас ситуации доходит до него только на выходе из кафе.
«Твой чёртов Анжольрас — гипнотизёр, — пишет он Курфейраку. — Зачем я это ввязался?»
А самое смешное, что он уже прикидывает, какая именно галерея им больше подойдёт.
Это идеально.
Серьезно. Всё к месту, всё живо и красиво, и всё равно что модерн-ау. Прекрасно... Надеюсь, автор откроется.